1.12. Слишком мало

Стася, Робингуд, англичанка

Закончив роспись, Стася хотела бросить на пол и растоптать все липкие кисточки, которые так долго выматывали ей душу. Бросить бросила, а растоптать так и не смогла: бедные кисточки ни в чём не виноваты! И тогда Стася отмыла и унесла все кисти той бригаде, которая расписывала остальные залы.

Под потолком, там, где когда-то висел исковерканный портрет, наметили рисовать, судя по наброскам, какой-то иконостас, а может, учёных или деятелей культуры под стиль иконостаса. И вообще-то было красиво, хоть и не Рафаэль. Да, здорово было бы учиться и каждый день видеть вместо серых стен такие вещи. Всё-таки это не жуткие мультипликационные зубастые и лупоглазые уродцы, какие были намалёваны в двадцать восьмой школе, где Серёнька учился. Хуже всего, что бедные дети постепенно привыкали к уродству и воспринимали его как должное. Там, в двадцать восьмой, лучше бы уж оставили самые серые стены!...

Да. А ведь она уже на второй раз моет этот пол. И всё потому, что откладывать больше некуда — надо идти к Робингуду, который уже три дня не появлялся поглядеть на процесс, сдать ему работу и… как-нибудь сказать, что она забирает документы. Господи, дай мне смелости!..

Она поплелась в директорский кабинет. Мимо уютного кабинетика секретарши, в голую комнату с самой разваленной во всей школе мебельной стенкой, если это вообще можно было назвать мебелью. Большой старый стол с процарапанными надписями, крутящееся кресло, корзина для бумаг. Фирменный стиль Робина, защитная броня...

Робингуд, похоже, был не в духе, даже не развернулся от окна и вместо обычного да-добрый-день безразлично отозвался:

— А, закончила? Понятно.

— Идите принять работу, — улыбнулась она. — Может, что-то ещё подправить.

— Нет, я тебе доверяю, — сказал он. — Вот на краю стола твои деньги и твои документы. Распишешься у Алёны, — он кивнул в сторону секретарши. — Всё или ещё что-нибудь?

— Ээ… — Стася оторопела. — В каком… смысле?

— Или я ошибся? — он наконец крутнул стул и посмотрел на неё. — Не так понял? Ты не собиралась переводиться? — он быстро наклонился и взялся за кончик листа.

— Со.. я собиралась! — Стася испуганно схватила бумаги, а он их подтолкнул. — Но откуда… я же ещё не говорила!

— Ты здесь учишься из-за человека. Человек уже забрал документы. Дальнейшее ясно. Или у тебя позиция поменялась?

— Не поменялась, — пробормотала Стася, в смятении пытаясь понять: что всё это значит? Неужели Робингуд догадался, как ей тяжело говорить об этом, и решил ей помочь? Она никогда не думала, чтобы он мог быть таким чутким…

— Пётр Филиппович… только я ничего не поняла, про какие деньги вы говорите.

— Сумма всем малярам одинаковая, пропорционально квадратным метрам, — он пожал плечом.

— Мы разве так договаривались… Я же просто так этот зал расписывала… для…

— Мы договаривались, что я даю тебе возможность заработать на своё обучение, чтобы ты не зависела от беспомощности своего отца. Что ты мне тут какой-то детский сад устраиваешь? За хороших учителей надо платить. Иди и покупай себе хороших учителей там, где хочешь.

— Пётр Филиппович, я красила для вас, а не для денег.

— Ты красила для лицея за деньги. Два месяца назад вы чуть ли не голодали. Это была ложь или с тех пор вы выкопали клад? Будь, по крайней мере, последовательной. Всё, я занят, не отнимай у меня время. Желаю успехов, — он поднялся, сунул деньги в пластиковый файл с документами, подтолкнул её к дверям.

— Я не голодаю, — обидевшись, брякнула Стася. — У меня появился парень, и он каждый день покупает мне еду!

Робингуд не отреагировал на этот бред — вывел её из своего голого кабинета в приёмную, прихватил у секретарши телефон и сел с ним на подоконник, отвернувшись наружу.

— Ало, да, это я, седьмой лицей. Что с трубами? Я спрашиваю, где трубы, а этими завтраками я уже по горло сыт!..

Стася вышла в коридор и остановилась. Если она опять уйдёт, то опять будет об этом жалеть. Даже если она сейчас будет выглядеть придурочной… Вот как только он положит трубку...

— Пётр Филиппович! Я посчитала деньги и увидела, вы мне заплатили слишком мало. Это несерьёзный разговор. Заберите себе это обратно на мороженое, а со мной рассчитайтесь по-человечески!

— Что? — слегка опешил он, поневоле посмотрев на деньги в её руке.

— Да-да, дали мне какие-то бумажки с картинками! — она кинула деньги в кресло, но они разлетелись несколько пышнее. — Я требую, чтобы вы сказали мне спасибо. Я требую, чтобы вы сказали мне, что вы меня любите. А этим детским садом вы со мной не расплатитесь!

Секретарша застыла, кругля глаза. Робингуд несколько долгих секунд смотрел на неё вопросительно-неподвижно, потом вздохнул, присел на ручку кресла.

— Извини, я почему-то думал, что ты взрослая. Разумеется, спасибо. Разумеется, я верю в твои будущие успехи и желаю тебе их как можно больше. Я верю в твою самостоятельность и не сомневаюсь, что ты найдёшь свой путь в жизни. А если ты хочешь, чтобы я признался тебе именно в любви, тогда давай договоримся так. В ближайшие года три-четыре, не позже, ты снова приходишь сюда ко мне и говоришь, что готова стать преподавателем в нашем лицее. Не знаю, по какому предмету, но я тебя возьму. И вот когда ты отработаешь свой первый год и не сдуешься, и останешься на следующий, можешь быть уверена: я тебя тогда буду любить самой незабываемой любовью. Если не сможешь через три-четыре года, приходи, когда сможешь. Место лично для тебя всегда будет вакантным. Устраивает тебя такой ответ, надеюсь?

На этот раз он говорил вполне искренне. И смотрел прямо в глаза. А может быть, он и всегда был искренним, просто Стася этого не понимала? Ждала от него чего-то совсем другого, чего в нём, может быть, и вовсе нет?

Ей хотелось сказать в ответ что-нибудь такое: «Тогда я тоже поверю в вашу самостоятельность, и наши чувства наконец станут взаимны». Робингуду это понравилось бы, потому что нестандартно.

Но это не было бы правдой. Трудно поверить в самостоятельность человека, который жаждет быть оригинальным. Разве он не будет всё время зависеть от того, что нынче считается банальным? Вот-вот, именно что. Пожалуй, всё это время я не верила в него, в тот путь, который он избрал, потому что этот путь кажется мне подростковой болезнью. Так можно ли обольщаться, будто я сама люблю его? Если я тоже жду, когда же он, наконец, образумится и станет приносить хорошие оценки по тому предмету, который дорог лично мне?

— Да, и объясняю, почему ты должна забрать эти бумажки с картинками, — Робингуд подобрал деньги и снова протянул ей. — Я должностное лицо и не могу просто так брать у человека деньги на лицейские нужды, мне это потом слишком дорого будет стоить. Так что если ты, ещё раз подумав и всё взвесив, твёрдо решишь, что мне они нужней, чем тебе — пожалуйста, сделай благотворительный взнос через банк. Алёна Вадимовна, где наши реквизиты? Ага, спасибо, — он сунул Стасе в ладонь одновременно деньги и бумагу с реквизитами, она взяла. — Всё, мне надо торопиться. Жду тебя. Приходи, — он быстро вышел в коридор, и шаги его очень скоро стихли.

— Хотела бы я когда-нибудь на что-то такое осмелиться, — покачала головой секретарша.

— Но вы же слышали его ответ. Думаете, дело только во мне, и кому-то другому он может ответить чем-то большим?

— Большим? — переспросила она. — Тебе что, мало?

«В самом деле, мне что, до сих пор мало?» — подумала Стася, распрощалась и вышла.

На вахте перебирала какие-то ключи англичанка. Сказала навстречу с чеканно правильным интонационным рисунком:

— Hello? How do you do*?

Вместо идеально интонированного «Fine, thanks» Стася пробормотала с совершенно русскими интонациями:

— He gave me my documents, and this unspeakable money — I didn't see, how mach is it… That's all. I don't know who said him that I'm leaving?..

— O! — отозвалась англичанка. — Yes. I understand. Our Robin has a bad character, that's true. But truly he isn't too terrible, is he? Only primitive… oh, no — pristine… Какая игра слов! — засмеялась она. — Либо примитивный, либо чистый, и всё это — первобытный… Ну что ж ты хочешь. Ковалевский ушёл — конечно, у него горе.

— Ковалевский? Как ушёл? — опешила Стася. — Почему?

— Так ты ещё и не в курсе? Два дня назад. В пятую школу. Убил тут всех, конечно. Когда Петя пытался выяснить, что стряслось, и вправить ему мозги, ваш Академик с пафосом сказал, что он нищий, поскольку ещё ни гроша не заработал сам, а рисовать для заработка каракули считает ниже своего достоинства. И что учиться он там будет с человеком, без которого грустно. В общем, целую речь произнёс, явно с оглядкой на тебя. Мы так и поняли, что вы вместе уходите. И что он за двоих говорил. Так что наш бравый Робин в смертельной обиде. Я, правда, твердила ему, чтоб он всё у тебя выяснил, но ты же его знаешь. Он гордый. Так, а что на самом деле?

— Я за Олькой ухожу. А Ковалевский тут каким боком?! Ой, мне надо немедленно вернуться и…

— Не надо, — остановила англичанка. — Ты же всё равно уходишь. А если не за Ковалевским, так он ещё и сильнее расстроится. Молчи уж лучше. Эх, дети, дети, дурачьё… Ну, ты-то, может, и правильно уходишь. Юность одна, математика тебе ни к чему… А вот у Борьки что за бзик? Он в самом деле в тебя настолько влюблён?

— Да ни капельки! — воскликнула Стася. — У него обострённое чувство достоинства! Мне он тоже целую речь произносил о том, как сильно я ему не нравлюсь! Позорю род человеческий тем, что позволяю Робингуду делать на мне пиар, а Сапожкову — шутить со мной.

— Значит, по уши, — резюмировала англичанка. — Ну что сказать? Дурак! Хотя, знаешь… я люблю таких дураков. Вроде как поступок совершил. Глупо, но самостоятельно. Пускай теперь ощутит на себе все прелести… собственного достоинства. В шестнадцать лет это неплохой поступок… Стася. Если уж Академик тебе не нужен, может быть, ты попробуешь его отговорить, а?

— Попробую, конечно! То есть я уверена, что не нравлюсь ему, но я попробую. Может быть, он из принципа, ведь я его тоже задела, когда он меня обругал… У вас есть адрес?

Потом она почти бежала по дворам. Не стала звонить, звонить — ещё трубку бросит, это лучше лично… Вдруг в самом деле из-за её слов о верности своему богу? Тьфу, глупо! Великий Ломоносов такие издевательства терпел, чтобы до науки добраться… а этот Академик дурака валяет!

Дома, кажется, никого не было. Но Стася не могла с этим смириться — давила и давила на кнопку звонка. Ну ведь нельзя же так — взять и уйти из лицея!..

* Здравствуйте, как ваши дела?

Спасибо, хорошо.

Он отдал мне мои документы и эти невозможные деньги — я не знаю, сколько. Это всё. Я не знаю, кто сказал ему, что я ухожу?..

Да. Я понимаю. У нашего Робина плохой характер, это правда. Но на самом деле он не настолько ужасен, не так ли? Только... (подбор английских вариантов слова «первобытен»).

Назад в раздел